Марк Гроссман - Веселое горе — любовь.

«Ну, теперь все, — думал Кара Боузлы, — теперь уже молодая птица больше не вернется в пустыню. Да и надо ли держать ее здесь, в тоске и одиночестве?».

И все же где-то в глубине души теплилась совсем маленькая надежда: «Ведь он родился и вырос в пустыне. Она будет звать его, требовать к себе».

Но шли часы и дни, а Чинк не появлялся.

К колодцу иногда приезжали колхозники, они привозили Кара Боузлы пищу и письма, делились новостями, но никто ничего не мог сказать о молодой белой птице.

Теперь по ночам, играя на дутаре, Кара Боузлы все чаще и чаще откладывал его и тоскливо вслушивался в ночное беззвучье.

Чего он ждал? Чинка? Звука его крыльев? Но ведь известно, что голуби не летают по ночам.

Издали иногда доносились гудки тепловозов, мчавшихся через пустыню, смех и плач шакалов.

В конце апреля, возвращаясь с пастбища, пастух по привычке посмотрел на юрту из-под ладони. Кандым и Явшан сидели на ее верху и спокойно чистили себе перья. Кара Боузлы порадовался: значит, голубята подросли и родители на время покидают их.

Загнав барашков за изгородь, пастух умылся и вынес из юрты кормушку, поилку с водой.

Голуби на юрте не заставили себя упрашивать и быстро слетели вниз.

Кара Боузлы вскрикнул. Или это показалось от долгого ожидания или в самом деле радость прилетела к нему на резвых крыльях?

Голубь был, как и старый Кандым, снежно бел, но голубка совсем мало походила на его Явшан. У этой был черный вороной хвост и на ногах — такие же угольные щегольские сапожки.

Еще не веря в нежданную радость, Кара Боузлы хотел сообразить, где это она запачкала хвост и ноги — не в очаге ли? — но птица всем обличьем не походила на Явшан.

И пастух понял.

Чинк улетал к жилью человека и привел себе в пустыню жену.

В эту ночь Кара Боузлы особенно долго играл на дутаре. Пастух пел о письме девушки с черными бровями, в котором она обещала стать его женой; пел о счастье белой птицы; и пел, наконец, о том, что любовь так же нужна жизни, как вода пустыне.

Я подъехал ночью к колодцу Слезы Радости, что находится на расстоянии дневного перехода от Сорока Холмов, и слышал эту песню. Песню о любви и голубе.

Вы не замечали, что в словах «голубь» и «любовь» много одинаковых букв и звучат они очень похоже?

Вы думаете — это случайность?

КРАСАВИЦА РИЦА

— Скучно с тобой, — говорит Витька, лениво сбивая тросточкой головки с придорожных цветов. — Молчишь и молчишь. Все равно, как убитый.

— Побойся бога! — отвечаю я мальчишке. — И про Карфаген тебе рассказал, и про Рим. Что ж тебе еще надо?

— Про царя Тимура расскажи, — требует мой спутник.

— Потом, Витя. Я устал.

— Ну, тогда до свидания!

Витька с кошачьей гибкостью взбирается на самый верх огромного дуба, садится на ветку и начинает передвигаться к ее краю. Внизу, под ним, мрачно ревет река Юпшара.

— Знаешь что, Витя? Слезай, пожалуйста. Я тебе расскажу про Тимура.

— Сдрейфил! — смеется Витька, покачиваясь на ветке. — Сейчас свалюсь вниз — и в лепешку. Вот на тебя мама потом покричит!

Витька от удовольствия даже зажмуривает глаза, представляя, как его мама будет кричать на кого-то другого.

— Ну, ладно, — сухо говорит он, съехав по стволу и очутившись возле меня. — Давай Тимура.

Мы шагаем с Витькой по ущелью Юпшары, и огромные отвесные скалы Главного Кавказского хребта скрывают от нас солнце. Гудаута давно осталась позади, и теперь мы идем, наслаждаясь тишиной и прохладой теснины.

Странное чувство, которое трудно назвать, владеет мной. Долгими столетиями веет от этих могучих скал и деревьев, и потому вдруг начинаешь чувствовать себя здесь маленькой случайной песчинкой.

Витьке, выросшему в этих местах, не до философских размышлений. Он слушает вялый рассказ о битвах Тимура, бросает на меня недовольные взгляды и возмущенно сопит.

Наконец опускает на землю плетенку с голубями, отвязывает от пояса котелок и иронически говорит:

— Отдохни маленько. Я воды наберу. Чаю попьешь, что ли. А то слушать неинтересно.

Он исчезает в зарослях кизила, потом слышен плеск воды в Юпшаре, и Витька почти сразу появляется рядом со мной.

Пока он собирает хворост и валежник для костра, я наливаю воды в кружку и опускаю ее в плетенку. Голуби жадно припадают к воде.

Витька никогда бы не пошел со мной, если б не голуби. Мы и подружились года два назад потому, что оба любим птиц.

Однажды, шагая берегом моря, я увидел над маленьким городком голубей, стремительно идущих к дому. Кто-то из местных жителей вел нагон почтарей. По всему было видно, что почтари хороших кровей и что хозяин не очень-то позволяет им прохлаждаться в голубятне.

Я подошел к дому, на который садились птицы, и увидел у ворот множество ребят. Один из них, запыхавшись, что-то докладывал стройному сухощавому мальчишке лет тринадцати, другие держали голубей, нетерпеливо ожидая, когда владелец даст команду отправляться в путь.

Заметив меня, Витька — это был он — подозрительно посопел и усмехнулся:

— Не гляди, не купишь.

— Вот и не угадал, — сказал я мальчишке. — Я как раз ворон и покупаю. А они у тебя каркать умеют?

Витька открыл рот и позабыл его закрыть. Но тут же сверкнул глазами и сжал кулаки. Я и моргнуть не успел, а мальчишки уже стеной стояли около меня.

— Значит, воро́ны? — мрачно поинтересовался Витька, и в воздухе запахло скандалом. — Ты кто такой?

Тут меня дернул за рукав какой-то мальчонок и, ехидно улыбаясь, сказал убежденно:

— Воро́ны — они черные. А это — белые. Эх, ты! Я стоял на своем:

— Воро́ны и есть. Только вы их известкой покрасили.

Витька неожиданно рассмеялся:

— Да он, ребята, слепой. Петька, проводи его на базар. А то дядя еще в море упадет, не дай бог.

Петька, с кожей цвета крепкого чая и облупленным носом, решительно собрался выполнить приказ начальства.

Я пожал плечами:

— Конечно, вас много, а я один. Вы что хотите можете со мной сделать. А только это все равно вороны. Веди меня, Петька, на базар.

У голубятников любого возраста, где б они ни жили, есть общая черта: ревнивая любовь к  с в о и м  голубям. Если кто-то открыто ругает твоих птиц, то твое сердце сверлит зависть: «А может, у него, у этого говоруна, и верно, редкая птица?».

Поэтому Витька, исподлобья взглянув на меня, сказал своему ординарцу:

— Погоди, Петька. Пусть-ка он скажет, какие бывают настоящие голуби?

Короче говоря, мы уже к вечеру были друзьями, — водой не разольешь. Я рассказал ребятам о своих птицах и честно похвалил Витькину голубятню.